Ворон стоял на веранде, запахнувшись в плащ и всматриваясь в горизонт. От позавчерашнего шторма не осталось и следа, но в предрассветный час небо все ещё было затянуто серой пеленой, размывая границу встречи с океаном дождем.

В глубине дома все ещё спал тот, с кем он пришёл проститься навсегда два дня назад. Эта мысль - встретиться в последний раз - была залогом его движения, его внутренним мотором, его движущей силой на пути сюда, к этому краю мира. Но она медленно исчезала, растворяясь в воздухе. Так же исчезали их следы на песке, какими глубокими они бы ни были. Волны проглатывали их и выплевывали обратно только чистый песок и камни.

Ворон вертел в пальцах самокрутку - ничего другого у Пса в доме не оказалось - и фокусировался на ощущениях бумаги под пальцами. Фиксировался на них, чтобы не позволять мыслям роиться, толпиться и нестись во весь опор. Утро было тихим, и он хотел, чтобы в голове его тоже было тихо. Впервые за много лет его внутренний диалог с самим собой прекратился, и Ворон наслаждался этой тишиной. Только бессловесные образы составляли ему компанию в этот ранний час.

Он уселся на край все ещё сырого стула, вытянул ноги перед собой и достал из кармана спички. Зажав в зубах самокрутку, он принялся водить пальцами по граням коробка, все так же фокусируясь на каждом жесте. Плотная шершавая бумага под пальцами, тихий перестук спичек внутри, смешное ощущение от их ударов о стенки - все это приземляло его, заставляя оставаться в моменте и ощущать жизнь вокруг заново, а не привычно ускользать в затхлую раковину своей же головы, где все известно вдоль и поперек и не приносит никакой радости. И пахнет там не свежей сыростью океана или дождя, а болотной гнилью.

"Теперь ты пахнешь морем."

Ворон вытащил одну спичку и долго вертел ее в руках, прежде чем зажечь. Наконец, он чиркнул по спинке коробка, и запах серы защекотал ноздри. Заслонив слабый огонек ладонью, он поднес его к лицу и рассматривал, пока пламя не съело дерево наполовину. Он поспешно затянулся и одним движением затушил спичку.

- А теперь я буду пахнуть табаком, - шепнул он ветру, выпуская серый дым перед собой.

Ветер подхватил его и резво унёс за собой, не ответив. Возможно, потому что ветер тоже теперь пах табаком и был солидарен с утверждением.

Затянувшись ещё раз, Ворон спрятал спички, и отнял самокрутку ото рта. Только сейчас он заметил, что выдыхаемый им дым был серым и улетал вдаль плотными клубами, а от тлеющего кончика поднимался совсем другой - сизый и иногда едва заметный, он вытягивался струной и складывался в тонкие витиеватые кольца.

Но ветер уносил и его.

Ворон хотел подобрать какое-нибудь сравнение, собрать из этой картинки перед глазами метафору, но быстро остановился. Голос в его голове, убеждавший вначале прийти сюда, а потом бежать, и говоривший о стольком его ртом, молчал - и, сказать по правде, Ворону не хотелось, чтобы он снова начинал говорить.

Сейчас, сидя на этой веранде и наблюдая за восходом солнца, ему хотелось найти другой голос.

Свой голос.

Но и тишины внутри было пока достаточно.

Ветер, блуждавший над скалами, казалось, был занят не только чужеродным дымом, но и куда более важной работой. Когда Ворон докурил и выбросил окурок в сырую траву, небо на востоке уже было свободно от туч и стремительно светлело.

Ворон наблюдал за изменениями, не отводя взгляда. Тучи уходили на запад, забирая с собой серость, отдавая все больше места под краски будущего дня. Горизонт проступал все ярче и яснее, резкой полосой расчерчивая пространство на верх и низ. И Ворон смотрел - как контраст становится нестерпимым, как из-за горизонта выскальзывают первые лучи солнца, как сизые цвета вокруг окончательно сменяются на яркие и теплые.

Ворон наблюдал за рассветом так жадно, будто это был первый рассвет в его жизни. Впервые с приходом нового дня он чувствовал, как мир вокруг выскальзывает наконец из тьмы и сумрака и наполняется жизнью, приглашая его с собой на этот праздник, доселе чуждый ему.

Ворон смотрел на солнце, пока глаза не начали слезиться - и потом ещё немного. Пока они не начали болеть, и пока вместо солнца, неба, океана и скал он не начал видеть круги и вспышки, размытые пятна и смутные силуэты.

Тогда он закрыл глаза и продолжил сидеть так, погрузившись в собственную тьму, но ощущая всем телом, как солнце осторожно касается его лица, отогревая кожу, как лучи ползут по шее, как скользят по воротнику плаща, как сворачиваются клубком у него на коленях и остаются согревать окоченевшие за утро пальцы.

Ему казалось, что он впервые встретился с солнцем лицом к лицу.

И для утреннего солнца это тоже было в новинку.

Когда солнечный диск наконец выбрался из водяного плена целиком и поднялся над горизонтом, Ворон снова открыл глаза, вытирая влагу со щек и ресниц. Он встал со стула, заставив скрипнуть половицы деревянной веранды, и мимоходом коснулся столешницы, все ещё влажной после шторма и бесконечного дождливого дня. Он готов был поспорить, что капли, оставшиеся на кончиках пальцев, были солёными. Все вокруг, скорее всего, было солёным. Даже он сам.

"На вкус ты тоже как море".

Тихо отворив дверь, Ворон зашёл внутрь спящего дома и замер у порога, привыкая к темноте и смене запахов, звуков и ощущений.

Печка давно догорела, но запах горящих поленьев все ещё заполнял помещение. Ветер звучал совсем иначе изнутри дома, чем снаружи. Плотные занавески на небольшом окне восточной стороны были задернуты, но в их складках уже разгорался янтарь, желавший заполнить собой комнату.

В глубине дома было все ещё тихо. И было все еще странно возвращаться в него, но старый голос, говоривший убираться отсюда, молчал.

Привыкнув наконец к полумраку, Ворон скинул плащ на спинку стула в компанию к одинокой куртке, позволяя теплу помещения обнять его, и закрыл за собой дверь.

- Ты пахнешь табаком, - пробормотал Пёс, когда Ворон осторожно устроился рядом с ним на узкой кровати в закутке, считавшемся в этом доме спальней.
- Я знаю, - шепнул Ворон. - Спи.
- А еще, - сонно улыбнулся ему в ответ Пёс, - солнцем.

И ветер оставил эти слова там, где они прозвучали.