По берегу океана шли двое.

Океан не был спокойным, и волны сбивались в пену у ног идущих. Спрятав руки в карманы, вдоль самой кромки воды, с осторожностью ступая то по скользким камням, то по редкому сырому песку — шли двое. В скудных жестах обоих мужчин читались скрытая напряженность и отчаянное желание говорить.

Наконец собравшись с мыслями, один из идущих, высокий и черноволосый, остановился у кромки прибоя, не обращая внимание на воду, с каждой волной подходящую все ближе к подошвам его сапог.

— Помнишь, — без предисловий начал он, повернувшись к своему спутнику и заглядывая ему в глаза. — Первое, что я заставил тебя сказать мне, это твое истинное имя?

Второй мужчина, коренастый и желтоглазый, застегнутый на все пуговицы старой армейской формы, только кивнул, останавливаясь рядом.

— И ты назвал его, как только научился человеческой речи. Ты перевел его на наш, людской, язык и назвал его.

Желтоглазый снова кивнул, уголки его губ дрогнули в едва намеченной полуулыбке. Черноволосый вздрогнул и сделал шаг назад, будто не зная, что пугает его сильнее — эта неожиданная улыбка, это беззлобное принятие или спокойное молчание. Собравшись с духом, мужчина продолжил:

— Почему? Почему ты не скрыл его? Не соврал? Ты же знал, зачем оно мне — и как я воспользуюсь знанием!
— Зачем? — Пожал плечами его спутник. — Мы и так были связаны той, самой первой клятвой. И я знал — это читалось в твоих глазах уже тогда — не скажи я его добровольно, ты бы нашел другой способ.

Желтоглазый даже спустя столько прожитых жизней хорошо помнил мальчишку, которого встретил однажды посреди метели высоко в горах. Хорошо помнил, почему черные глаза мальчишки стали — и до сих пор остаются — пронзительно-серыми, без намека на тепло в них. Столькое могло измениться от одной жизни к другой, но цвет глаз его спутника — уже никогда.

— Ведь ты нашел, правда? — Спросил он после непродолжительного молчания.
— Нашел… — Почти шепотом ответил его собеседник, сероглазый мужчина по кличке Ворон. Теперь его взгляд метался между линией горизонта и песком под ногами, как если бы не знал, куда скрыться. Но, совладав с собой и со своим взглядом, Ворон наконец снова поднял глаза. — Я пришел сказать…

На этот раз дрогнул его голос, а слова застряли в горле. Говорить вслух о том, о чем привык молчать столетиями, оказалось сложнее, чем хотелось бы. Ворон откашлялся и снова начал.

— Я пришел… — И снова запинка.

Ворон смотрел на своего собеседника и не мог поверить, что когда-то давным давно, в таком далеком для них обоих прошлом, этот невысокий и невозмутимый мужчина перед ним по кличке Пёс, был мудрым горным духом, таким же старым, как сами горы, служившие ему домом.

Пёс молчал, со спокойным — или просто застывшим — лицом глядя на океан. Ворон набрал в легкие воздуха и откашлялся.

— Оясте. — Наконец произнес он, и ветер тут же унес с собой эти слова. — Мое первое и единственное истинное имя — Оясте.
— Я знаю.

Пёс наконец улыбнулся открыто, переведя взгляд на спутника, которого он знал чуть меньше, чем все свои жизни. Тот замер. Недоверие на его лице сменилось удивлением, а затем страхом. Затем — непониманием.

— Я знаю твое имя. — Повторил Пёс, продолжая смотреть прямо в серые глаза.
— Как давно? — Едва слышно выдохнул Ворон.
— Всегда. Его открыла мне та, кого ты звал Белой Птицей. Без него я не смог бы вернуть тебя в мир живых. Вспомни.

Подчиняясь воле спутника, Ворон попытался вспомнить свою первую осознанно запомненную жизнь — и обнаружил, что помнил этот момент всегда, но отказывался верить в правдивость произошедшего. Там, высоко в горах, среди снега и льда, в холодной пещере во время метели — он умер. И единственным, что спасло его тогда от забвения и гнева Белой Птицы… было слово великого духа перед беспощадной хозяйкой гор. Духа, которого он поймал. Духа, которого он всегда считал своим слугой. Духа, который и попал к нему в руки только лишь потому, что не смог пройти мимо плачущего и замерзающего ребенка.

— Ты все эти жизни знал. — Голос черноволосого снова подвел хозяина. — Все эти жизни знал — и не воспользовался этим, чтобы остановить меня?

На берегу океана сидели двое.

Океан не был спокойным, то и дело накрывая сидящих веером брызг, будто пытаясь согнать их с места. Двое сидели, едва касаясь плечами. Сероглазый Ворон — завернувшись в старый походный плащ неясно какой эпохи и опустив голову, желтоглазый Пёс — выпрямив спину и с улыбкой устремив взгляд за линию горизонта.

— Как ты думаешь… — Снова подал голос Ворон. — Как думаешь, она — жива?
Пёс тряхнул головой — он знал, о ком речь.
— Она исчезла, когда ушли наши боги. Вместе с ними ушла вся магия и все духи.

Улыбка пропала с лица Пса. Он вздохнул, вспоминая этот день — свой последний день в той жизни, такой пустой и такой короткой.

— Ты должен был услышать ее крик. Я думаю, именно он свел тебя тогда с ума.

Ворон вздрогнул и поднял глаза на собеседника, тоже вспоминая этот день. И все, что последовало дальше. И да, смерть хозяйки гор, с которой он оказался связан, сильно повлияла на него тогда, но в куда меньшей степени, чем осознание, что его спутник тоже исчез навсегда.

— А ты? Ты же дух. Почему ты вернулся?

Пёс рассмеялся — почти бесшумно, но это вернуло улыбку на его лицо.

— Я такой же дух, как и ты. Может быть, теперь даже меньше. — Прочитав в глазах спутника удивление, он рассмеялся еще раз, окончательно избавляясь от плена страшных воспоминаний. — Ты всегда был самым умным из нас, и хочешь сказать, что не заметил? Моя сила вместе с моей кровью — она в тебе. Ты становился сильнее с каждой жизнью — думаешь, почему? Моя сила постепенно уходила к тебе, твоя.. человечность, если это можно так назвать, в ответ — ко мне. Теперь ты настолько же дух, насколько я — обычный человек.

Ворон замолчал, снова опустив голову, а затем с усмешкой повторил фразу, сказанную когда-то давно:

— Кровь твоя — моя. Жизнь моя — твоя.
— Мы с тобой одной крови — ты и я, — ответил Пёс. — Заклятие крови — смешная штука. Не прощает ошибок.

Они замолчали оба, каждый думая о своем, но вскоре Пёс снова подал голос:

— Ты знаешь, я все-таки не жалею о том, что пришел тогда за тобой.

Ворона передернуло, и он спрятал лицо в ладони, отчего голос его, и без того негромкий, стал едва слышен за шумом волн. Но Псу было достаточно и такой громкости, чтобы различить каждое слово — в конце концов, полноценным человеком он все еще не стал.

— Я не знаю. Как я могу не жалеть о том, что попытался сделать с тобой в ответ на твою бескорыстную помощь? И о том, что я все-таки сделал? Но и как при этом я могу жалеть о совершенных действиях, если они в итоге привели нас к настоящему моменту? Если бы не моя детская гордость и самоуверенность тогда, в снегах, кем бы мы были сегодня? Где бы мы были?

В воздухе повис немой вопрос: “Где бы был ты?”

— Меня бы не было, — просто ответил Пёс. — Я бы исчез вместе с Птицей. Я бы остался горным духом и ушел бы вслед за ней, богами и всей магией мира.

Ворон снова вздрогнул, но промолчал. Пес продолжил:

— А ты бы умер там, в пещере — безвозвратно. А после смерти переродился бы в такого же упрямого мальчишку, но ничего бы не помнил о прошлом, снова бы отправился в какой-то крестовый поход во имя своей гордости и снова бы умер молодым. И так до скончания времен.
— И когда только ты научился быть таким безжалостным? — Только и выдохнул в ответ Ворон.
— Я прожил здесь, на берегу этого океана — серого, как твои глаза — пятнадцать с лишним лет, предоставленный сам себе, каждый день гадая, вернешься ты хоть когда-нибудь или же нет. — Пес усмехнулся, с прищуром глядя в глаза собеседнику. — Поверь, у меня была уйма времени. И потом… кровь твоя — моя.
— Жизнь моя — твоя. — Эхом повторил Ворон, опустив голову, и наконец заплакал.

Они возвращались в тишине. Пёс — впереди, легко взбираясь по тропинке между камней, Ворон — следом, изредка оглядываясь по сторонам. За их спинами шелестел океан и разбивались о берег волны.


Пёс легко взбежал по небольшой лесенке на веранду и направился к двери — казалось, их разговор на берегу снял с его плеч невыносимый доселе груз, настолько легко он двигался среди скал и камней. Но с каждым новым шагом по каменистой дорожке Ворон все острее понимал, куда именно делась эта тяжесть — на его плечи. Каждый шаг отдавался болью в груди, каждый шаг приближал его к принятию решения. Занеся ногу над первой ступенькой, Вороно замер и глубоко вдохнул.

Есть ли ему место здесь? Кто он теперь? Заслуживает ли он хоть чего-то хорошего после всего, что сделал?..

Пёс у дверей дома обернулся.

— Что такое?

Ворон поднял на него глаза, перестав наконец рассматривать землю под ногами. Но слов, чтобы ответить честно, не нашлось.

— Что не так?

Пёс отошел от двери и вернулся к лестнице, оказавшись теперь лицом к лицу с собеседником, выискивая в его глазах ответ на свои вопросы. Ворон почувствовал, как жар обжигает его щеки, а холод сковывает все изнутри. Он снова отвел взгляд — и не ответил. Его собеседник лишь хмыкнул.

Обычно теплые ладони Пса обожгли холодом его лицо, вынуждая вновь поднять глаза, заставляя встретиться взглядом.

— Что не так?

“Почему ты не прогоняешь меня?”

Так и не заданный вслух вопрос завис в воздухе среди запаха травы, сырости и соли. Пёс улыбнулся и потянул все еще не понимающего Ворона за рукав.

— Не стой на пороге.

Сбросив оцепенение, Ворон повиновался, наконец поднявшись по ступенькам на веранду. Взгляд скользнул по столу, где все еще оставались стоять их чашки с недопитым чаем. Чашки, которые Пёс каждый вечер выносил сюда в ожидании — и с надеждой, что однажды он, Ворон, найдет его и вернется.

Имеет ли он право оставаться здесь?

Пёс отпустил рукав его плаща, открывая дверь в дом, но через мгновение вновь потянулся в сторону Ворона — касаясь пальцами его руки, обжигая холодную после прогулки кожу. Тот невольно отдернул руку, непривыкший к таким касаниям. Пёс понимающе хмыкнул и вместо руки настойчиво потянул его за полу плаща.

— Заходи в дом.

Пёс стоял в дверном проходе, одной ногой уже утопая в полумраке помещения, и не отпускал его плащ. Каждый новый шаг сейчас ощущался за двадцать, сердце билось в грудной клетке как сумасшедшее — и было что-то странное и нереальное в этом звуке, так давно Ворон не слышал своего сердца. Оно билось настолько громко, что мысли терялись в его ритме. Впрочем, мысли эти он уже запомнил наизусть.

"Почему ты не прогоняешь меня? Почему ты зовешь меня? Почему ты не отпускаешь меня? Почему ты так добр ко мне? Почему ты…"

Пёс потянул сильнее, все так же стоя в дверном проеме и улыбаясь ему.

“Так не бывает.”
“Я не заслужил.”

— Если ты думаешь сбежать сейчас, когда я отвернусь — не пытайся. Я узнаю твой запах из тысячи тысяч. Я знаю эти скалы как линии на своей ладони. Зайди в дом, и мы, если хочешь, продолжим разговор.

Ворон сделал ещё один шаг вперёд, с силой втягивая воздух в лёгкие, насильно заставляя себя дышать. Воздух пах сыростью, Пёс — теплом.

— После, если ты продолжишь этого хотеть, ты можешь уйти.

Еще один выдох-вдох, и Ворон наконец шагнул в полумрак помещения, не до конца уверенный, все еще не понимающий — есть ли ему место здесь. За все свои жизни он впервые почувствовал себя настолько беспомощным.

Едва слышно щелкнул замок за его спиной. Все еще не привыкший к полумраку, Ворон поднял непонимающий взгляд на собеседника — как ни в чем не бывало, Пёс, уже успевший бросить куртку своей униформы на ближайший стул, приглашающе протягивал ему руку:

— Плащ?

Пёс стоял совсем близко. Было слышно, как он втягивал носом воздух и как едва заметно выдыхал его. Ещё полшага — и.. Где-то на границе слуха Ворон услышал раскат грома — над океаном собиралась буря.

— Ты знаешь, твой запах почти не изменился, — дыхание Пса щекотнуло шею. — Но в нем стало меньше крови. И чуть больше… страха?

Ворон вздрогнул и резко отшатнулся назад, отворачиваясь. Пёс удивлённо уставился на собеседника. Пристав на цыпочки, он взял лицо Ворона в ладони и заставил встретиться с ним взглядом.

— Ты боишься меня?

Яркая вспышка молнии выхватила из полумрака черты Пса — он стоял, растеряв всю уверенность, что читалась в нем на дороге к дому, будто снова что-то тяжёлое обосновалось на его плечах. Сердце Ворона сжалось.

"Неужели ты не видишь, что я не причиню тебе ничего, кроме боли?

Так и не получив ответа, Пёс вздохнул и отступил на шаг, отпуская лицо собеседника. Ворон поймал его за запястья и, прикрыв глаза, выдохнул:

— Я боюсь ранить тебя снова.

В воздухе повисла тишина.

Когда за окном вспыхнула новая молния, и до их дома донёсся раскат грома, Ворон даже не вздрогнул, продолжая стоять с закрытыми глазами.

Пёс начал тихо смеяться.

Вывернув запястья из ослабевшей хватки ничего не понимающего Ворона, он слегка отстранился, положив одну руку на грудь собеседника — туда, где слышалось сердце. Ворон, не ожидавший прикосновения, распахнул глаза. Он боялся нарушить молчание, чувствуя, как его сердце стучит в ладонь Пса, почему-то застревая в глотке.

— Тебе не идёт запах страха, — шепнул Пес над самым ухом, приставая на месте, чтобы дотянуться.

Ворон нервно дернулся и, прежде чем успел остановить себя, поднял руку, чтобы убрать только что упавшую прядь волос с лица собеседника. Рука сама скользнула дальше — по щеке, заправляя прядь за ухо, и ниже, оказываясь на загривке.

— Но я, — начал было Ворон, но осекся на мгновение, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи под его пальцами. Он сглотнул. — Я видел твои воспоминания. Я пережил их. Ты сам отдал их мне. Я увидел, какой я на самом деле. Мне нет здесь места, как не было и не будет нигде.
— Ты увидел то, что захотел в них увидеть, — Пёс усмехнулся, и вторая его рука легла на ворот белой рубашки.
— Я увидел то, что видел ты!
— И что же я видел?

Ворон неловко убрал руку с загривка Пса, запутавшись в волосах, и попытался сделать шаг назад, но пальцы Пса цепко схватили его за ворот и заставили замереть на месте. Жёлтые глаза выжидающе смотрели снизу вверх. Ворон снова зажмурился, собираясь с духом.

— Чудовище, — наконец выдохнул он.

Пёс отпустил его воротник и отступил в полумрак дома, скрестив руки на груди. Очередная вспышка молнии выхватила из темноты его силуэт — собранный, напряжённый, цельный, будто камень, не знавший инструментов скульптора. Когда раскат грома затих, Ворон услышал:

— Скажи мне, — Пёс больше не смеялся, глядя глаза в глаза и нахмурив брови, — чего ты хотел от ребенка одиннадцати лет, который рос один среди не понимающих его людей?

Ворон молчал, чувствуя, как неясно откуда взявшаяся беспомощность перед стоящим перед ним мужчиной карабкается по его рукам и плечам, подбираясь к шее.

— Чего ты хотел, — продолжил Пёс, не услышав ответа, — от мальчишки, выросшего в достатке и пренебрежении, так и не выучившего слово “нет”?

Ворон вжал голову в плечи под натиском вопросов.

— Чего ты хотел от юноши, не знавшего любви и заменившего эту жажду желанием стать лучшим?

Пёс все перечислял и перечислял его жизни, начиная с первой, воскрешая в памяти вереницы событий, участником или зачинщиком которых он, Ворон, становился. Воскрешая давно забытые эмоции — одиночества, страха, бессилия, злости.

— Чего ты хотел от себя, когда остался один на один со всем миром, где любая ошибка значила смерть, а выживание требовало сверхчеловеческих усилий?

Перед глазами появлялись и исчезали, как вспышки молний, образы. Отчаяние. Снова страх. Снова одиночество. Чужая кровь на его руках, чужая плоть на его языке. Крупицы силы, собранные, чтобы продлить никчемную жизнь в пустом и холодном мире после кризиса.

— Чего ты хотел?

Вопрос выдернул Ворона из воспоминаний, и он понял, что уже не стоит, а сидит на полу, согнувшись вдвое и закрывая лицо руками. Пёс опустился рядом, легко касаясь его ладоней и отнимая их от лица, вновь заставляя смотреть на себя.

— Что было в письме? — тихо спросил он.
— Письме?
— Письме, что ты отдал офицеру в Террине?

Ворон непонимающе моргнул, с трудом возвращаясь к смутным воспоминаниям из той жизни. Потом сглотнул.

— Я… написал, что сдамся, если они отпустят тебя живым.
— И что они сделали?
— Они убили тебя.
— И заперли тебя в этом мире, лишая и жизни, и памяти, и возможности родиться заново.

Пёс снова смотрел ему глаза в глаза, держа за руки. Когда раскат грома за очередной молнией отгремел, он тихо спросил:

— И кто из вас чудовище?

Ворон не ответил.

Пёс вздохнул, поднимаясь и утягивая за собой собеседника, вынуждая того тоже подняться. Властным жестом, таким неожиданным для него, он усадил Ворона на ближайший стул и исчез в глубине дома. Вернулся он с бутылкой, подхватил с полки ещё две чашки, наполнил одну почти до краев и поставил перед все ещё молчавшим Вороном.

— Выпей, если это тебе поможет.

Ворон уставился на чашку перед собой. Она была точной копией тех, из которых они несколько часов назад пили на улице травяной чай. Как ни старался, он не мог вспомнить вкуса этого чая. Мысли в голове сменяли одна другую, обрываясь на полуслове.

Пёс встал за его спиной, и Ворон нервно поежился, не зная, чего ожидать, и не сводил взгляда с чашки перед собой.

— Ты правда думаешь, — вновь раздался вкрадчивый голос Пса над его ухом, — что вся ответственность за все, случившееся с нами, лежит только на твоих плечах?

Ворон дернулся от вопроса:
— Но это я, с самой первой нашей встречи, приказывал тебе повиноваться. Я приказывал тебе убивать, я приказывал тебе делать столько вещей…

Говорить вслух казалось невыполнимым действием. Ворон замолчал, продолжая сверлить взглядом чашку.

— Ты ошибаешься. Я выбирал сам, — продолжил говорить Пёс. — Я выбирал сам каждый раз. Подчинится твоему приказу или ослушаться его. Защитить тебя или пройти мимо. Остаться рядом или уйти. Что бы ты ни делал, я оставался, потому что я выбирал остаться.
— Но клятва крови, — не выдержал Ворон, оборачиваясь. — Я приказывал тебе, пользуясь ее властью.
— Она была лишь одной из причин. — Пёс усмехнулся, возвышаясь над ним. — Неужели ты думаешь, что только из-за нее я следовал за тобой везде?
— Разве... нет?
— Ты думаешь, у меня не хватило бы сил остановить тебя в любой момент? У меня, древнего горного духа?

Ворон нахмурился.

— Я принял решение там, в горах, и оставался верен ему всегда. — Пёс скользнул ладонью по его плечу и уселся напротив, ставя перед собой такую же чашку, заполненную почти до краев, и складывая перед собой руки. — Но это было мое решение, а не клятва крови, не твой приказ и не проклятие Птицы.

Ворон смотрел на собеседника, не понимая. Он помнил их встречу — в призрачном лесу, на самой границе мира духов, куда он пробрался в поисках хозяйки гор. Он нашел её, да, но...

— Какое решение? — спросил он.
— Я решил во что бы то ни стало защитить одного маленького мальчика, оказавшегося там, где не выживают даже подготовленные взрослые. — Пёс поднес свою чашку к губа и, не отводя взгляда, сделал большой глоток. — Потому что ни один ребенок не заслуживает одинокой смерти среди льда и снега — там, где его никто и никогда не найдет.

Ворона отвёл взгляд первым. Он потянулся к своей чашке, но замер. Вместо того, чтобы взять ее, он вытянул руку и коснулся груди Пса над сердцем — там, где когда-то долго заживал шрам, оставленный его кинжалом.

— А я, — дрогнувшим голосом начал он, — отплатил тебе этим.

Пёс усмехнулся, поймав тонкие пальцы и поднеся их к губам.

— Это не было неожиданностью. — Он осторожно поцеловал ладонь Ворона, тут же отпуская ее. — Чего ещё можно было ожидать от ребенка, которого только что чуть не съели страшные злые духи, а другой страшный зверь выдернул его зубами из пропасти. Благодарности?

Прикосновение Пса было обжигающим, но холод воспоминаний пробирался изнутри, и Ворон будто бы снова слышал свист вьюги вокруг себя. Он тряхнул головой, напоминая себе, что за окном шумела не она, а только ветер пополам с дождём и иногда громом.

— Почему не все духи такие, как ты? — Тихо спросил он.
— Я был эхом тех мест, но никогда — их смертью.

Ворону захотелось сжаться в комок, стать маленьким мальчиком, которого бы молча нёс на руках отец, прижимая к себе и заслоняя от всех невзгод. Но в его первом детстве не было таких воспоминаний. Или он предпочел их забыть, чтобы не жалеть об утрате. В его воспоминаниях бушевала вьюга, и колючий снег резал лицо.

— Выпей, — Пёс подвинул чашку ему в ладонь, и накрыл своей рукой. — Тебе станет проще. Мне всегда становилось.

С несвойственной ему покорностью Ворон осушил чашку до дна одним глотком, даже не поморщившись. Напиток был пряным, травянистым на вкус, и грел изнутри. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри него зарождается тепло, расслабляющее окаменевшие мышцы. Он легко представил, как Пёс сидит на веранде в одиночестве, глядя на серые волны и ежась от пронизывающего ветра с чашкой в руках. И ждёт — день за днём, луну за луной. Год за годом.

В комнате повисла тишина, и они делили ее напополам, как и многое в их прошлых жизнях.

— Ты все ещё чувствуешь вину за все, совершенное тобой?

Голос Пса был тихим, он почти пропадал за порывами ветра. Жёлтые глаза пристально следили за собеседником, ловя каждое изменение в его лице и позе.

— Да, — тихо ответил Ворон. — И я не знаю, что делать с этим чувством.
— Ты жалеешь о сделанных тобой вещах?
— Да.
— И ты, — Пёс наклонил голову, всматриваясь в знакомые черты лица, — пришел сюда за искуплением?
— Нет. — Ворон сглотнул, опуская взгляд в пол и отставляя чашку подальше от себя. Он вспомнил, зачем он явился на порог этого дома. — Я не заслужил его. Я пришел сюда проститься.
— Но ты хочешь его? — Вкрадчиво спросил Пёс, проигнорировав вторую часть фразы.
Ворон закрыл глаза.
— Да, — едва слышно выдохнул он. — Конечно, я хочу его.
— Тогда я прощаю тебя.

Вскинув голову, Ворон уставился на собеседника и открыл было рот, чтобы ответить, но палец Пса замер на его губах, приказывая молчать. Пёс усмехнулся.

— Это мой выбор. Ты можешь поверить мне и остаться. — Он поднялся со стула, забирая пустые чашки, и подошёл к двери, отпирая замок. — Или ты можешь уйти, продолжая верить в то, что ты чудовище, не стоящее ничьей любви. Это твой выбор.

Ворон вздрогнул. Щелчок замка в его голове прозвучал невыносимо громко. Он втянул носом воздух, вбирая все запахи помещения — свежей древесины, старых книг, сушеных трав, алкоголя, Пса, — и поднялся. Ему казалось, что половицы от его шагов скрипят сильнее обычного — так громко, что почти заглушают стук сердца. Он остановился около двери, спиной к желтоглазому мужчине.

— Скорее всего, — тихо произнес он, пока раскаты грома не прервали его вновь, — эта наша встреча — последняя.

Пёс за его спиной только хмыкнул, не двигаясь с места. Распахнув дверь, Ворон шагнул из дома — в сумрак, заполненный дождём и ветром. Деревянный пол потемнел от влаги и отражал свинцовое небо. Он прошел по ним, со всей найденной уверенностью печатая шаг, но замер на ступенях лестницы.

— Прощай, — шепнул он.

Океан смешивался с небом, стирая горизонт, а трава вокруг приникла к земле, танцуя в порывах ветра. Рубашка от дождя промокла в считанные мгновения, прилипнув к коже. Холод снова начинал пробирать до костей.

Ворон не видел, как Пёс за его спиной грустно улыбнулся и покачал головой, выходя следом.

— Ты ничего не забыл? — Спросил он, подходя к столу и ставя пустые чашки на поднос к двум таким же.

Ворон замер.

— Я… — Не оборачиваясь, начал он. — Я забыл сказать спасибо за все, что ты сделал для меня.
— Я про плащ. — Пес хмыкнул, поднимая поднос. — Зачем ты вообще вышел? Ещё и без плаща.
— Но ты.. — Ворон обернулся. — Ты открыл дверь.
— Я собирался выйти и забрать чашки с веранды, пока их не унесло.
— Но…
— Вернись в дом. Я никуда не отпущу тебя, пока погода не успокоится.

Ворон не двигался с места, чёрно-белым силуэтом замерев на фоне низкого темного неба, и смотрел на Пса молча, нахмурив брови, не понимая.

— Вернись в дом, — повторил Пёс. — Если ты простынешь на этом ветру, что останется от твоего облика чудовища, к которому ты так привязался, а? Тебе придется остаться здесь надолго и невыносимо страдать, принимая мою заботу, потому что я не отпущу тебя никуда. Прикую к кровати. Буду давать горькие настойки. Поправлять подушки. Кормить бульоном из черт пойми чего. Накрывать тремя одеялами. Читать вслух ужасные книги. Поверь, у меня их много.

Пёс продолжал список, с каждой новой фразой теряя свой строгий вид. В жёлтых глазах снова заплясали ехидные огоньки. Сердце Ворона заныло, откликаясь на его слова.
Он неуверенно сделал шаг назад, под крышу веранды. Потом ещё несколько, подходя к столу. Пёс следил за ним, едва сдерживая улыбку.

— Буду смотреть, как ты спишь, — негромко закончил он, — в моих руках. Такой уставший и беспомощный, как тот маленький мальчик, которого я уносил с заснеженных перевалов.

Ворон вздрогнул, забирая из рук Пса поднос, и молча зашёл в дом, на этот раз принимая его темноту и тепло с благодарностью. Усмехнувшись, Пёс проследовал за ним, на этот раз не запирая за собой дверь.

— Поставь у мойки, — бросил он стоящему в нерешительности посреди небольшой комнаты мужчине.

Ворон повиновался и замер без движения. В голове шумела, будто волны на берегу, пустота. Он чувствовал, как соленые капли стекают по лицу и волосам, заползая за ворот рубахи. О чем он вообще думал, когда выходил за дверь. Чего он—

— Я снимаю с тебя груз вины, — Пёс подошёл вплотную, и его пальцы коснулись пуговиц рубахи, проворно расправляясь с каждой, — который ты умудрился взвалить на свои плечи за время моего отсутствия. Как и эту рубашку, которая ничем тебе сейчас не поможет, потому что ты вымок насквозь.

Ворон позволил Псу стянуть с себя мокрую ткань и отстраниться. Рубашка исчезла в полумраке комнаты и, прежде чем он успел что-либо сказать, на плечи ему легла тяжёлая кожаная куртка Пса. Растерявшая тепло тела из-за продолжительного висения на стуле, но сухая. Он вцепился в полы ледяными пальцами и запахнулся в нее, ссутулившись. Она была широка ему в плечах, но коротка по длине.

Ещё она пахла Псом.

Он узнал бы этот запах из миллиона других. И он действительно узнавал его, этот запах пыли и песка, запах шерсти и горьких полевых трав, тепла и— В этом запахе было все, что он знал о нем. Все, что он помнил. Единственный запах, который он действительно узнал, будучи призраком между жизнью и нежизнью.

Ворон потянул носом воздух.

Этот запах был здесь везде.

В конце концов, это был его дом.

Ворон обернулся, выискивая глазами Пса. Тот стоял спиной к нему у мойки и перекладывал в таз под ней чашки, освобождая поднос. Будто не он только что— Невыносимо.

Пёс даже не вздрогнул, когда ледяные ладони скользнули по его груди крест накрест, а пальцы впились в ткань, как утопающий впивается в брошенную ему спасительную верёвку. Он отставил поднос в сторону и накрыл пальцы своими, чувствуя, как отрывисто дышит ему теперь в затылок Ворон.

Пёс погладил пальцы мужчины и осторожно расцепил их, чтобы развернуться и оказаться лицом к лицу. Одной ладонью он коснулся лица Ворона, убирая мокрые пряди в сторону, вторая тут же скользнула под куртку, и он чувствовал, как под его пальцами пробегают мурашки. Уперевшись лбом в плечо Ворона, он не удержался и хмыкнул:

— Штаны, я думаю, ты снимешь сам.
— Шт-
— Ага, они тоже промокли насквозь. — Рука Пса скользнула ниже по спине и потянула за ремень, но тут же вернулась обратно. — О чем ты вообще думал, когда одевался подобным образом, собираясь сюда.

"О тебе", почти чертыхнулся вслух Ворон, понимая, как реагирует на эти касания, но промолчал. "И я точно не рассчитывал на теплый приём".

Его собственные руки, в обход любых мыслей, обвили плечи Пса, крепко прижимая того к груди. Когда он в последний раз кого-то обнимал? Когда кто-то обнимал его в ответ? Когда хоть кто-то оказывался настолько же близко без цели убить его и без опасности умереть самому? Он зарылся лицом во влажные волосы и замер, не доверяя самому себе.

— Теперь ты пахнешь морем, — тихо раздалось у него над ухом.
— А ты псиной и сухой травой, но я же не комментирую этот факт.

Ворон внезапно испугался сказанного, когда почувствовал, как все тело Пса затряслось в его руках. Ладонь соскользнула с его щеки, но он тут же почувствовал её снова — ногти царапнули кожу под курткой на его спине.

— Всевидящие боги, какое самообладание, — тихо засмеялся Пёс, щекоча дыханием шею. — Может, ещё настойки, чтобы ты наконец расслабился? А то иногда мне кажется, что я прикасаюсь к камню.

Он замолчал. Затем его руки скользнули по спине вниз и легли на пояс.

— И ты все ещё стоишь в мокрых штанах. Если не снимешь сам, я буду вынужден-
— М?
— Снять с тебя и этот невыносимый груз.

Пальцы проворно переместились к пряжкам, начиная осторожно изучать их. Мышцы живота сводило от случайных прикосновений к коже.

— Мхм, — не противореча, выдавил из себя Ворон.

Он хотел добавить что-то ещё, но дом вновь накрыло раскатом грома, заглушая все вокруг. Пёс будто опомнился и поспешно убрал руки, проворно выворачиваясь из объятий и отступая на пару шагов.

— У меня нет запасных штанов.

Он повернулся к темному пятну у стены, в котором Ворон наконец опознал небольшую печь.

— А без них ты замёрзнешь ещё сильнее.

Заскрипели петли чугунной створки, следом послышались звуки дерева о дерево, и Пёс принялся шарить рукой по ближайшей полке. Ворон продолжал стоять, завернувшись в чужую куртку и рассматривая согнувшегося перед ним мужчину. Он был знаком с ним столько лет — столько сотен лет, на самом деле. Они умудрялись найти друг друга почти всегда, где бы ни рождались. Он всегда оказывался рядом — в том или ином виде. Но только сейчас Ворон задумался — знал ли он его? Знал ли он его, как кого-то отдельно от своих желаний и требований? Как кого-то, кто существует вне его власти? Считал ли он, Ворон, хоть кого-то таковым?

Чиркнула спичка, заливая теплым и тревожным светом пространство вокруг, и исчезла внутри печи. Пара мгновений, и послышался треск сухих щепок.

Пёс сидел, прислушиваясь к тому, как разгорается пламя.

— Должно стать теплее, — наконец констатировал он и, вновь скрипнув створкой, поднялся, погружая комнату во мрак. Только рыжий блеск теперь просачивался из небольших щелей печи и неровно ложился отсветами на пол и мебель. Ворон придвинулся на шаг, как заворожённый наблюдая теперь за этим хаотичным танцем.
— Подожди здесь.

С этими словами Пёс исчез в глубине дома и принялся чем-то приглушённо шуршать. Будто Ворон мог куда-то двинуться. Как он привык, что Пёс всегда был рядом. С самой первой их встречи они не расставались до самой смерти. Во второй жизни случилось то же самое, стоило судьбе вновь столкнуть их друг с другом. И в следующей. И в ещё одной. Иногда Пёс находил его сам, иногда Ворон переворачивал вверх дном почти весь мир, чтобы снова обрести это непередаваемое чувство полноценности и внутренней силы. Но задумывался ли он когда-нибудь, чего хотел Пёс?

— Нет, — шепотом ответил он вслух и тут же испугался, что будет услышан.

Он, величайший из великих, сильнейший из сильных, никогда не задумывался о чувствах окружавших его существ.

Пламя внутри печи продолжало убаюкивающе гудеть. Скрипнула половица, и на плечи Ворона легло шерстяное покрывало, укрыв его до самого пола. Пёс подтянул полы ему в руки, и Ворон машинально вцепился в них, как до этого в куртку. Покрывало тоже пропахло псиной, пылью и сухой травой.

— Что "нет", — наконец подал голос Пёс.

Ворон вздохнул и закрыл глаза, вбирая в себя этот запах.

— Нет, я никогда не думал о том, чего хочешь ты.

Он услышал, как мужчина переместился ближе к печке и замер там в молчании. Он не видел, как Пёс пожал плечами и отвернулся, глядя куда-то перед собой. Но он слышал, как тот вздохнул.

— Знаешь, что ты упустил из виду, когда видел себя моими глазами? — Тихо спросил Пёс.
— Мхм? — Ворон не хотел открывать глаза и говорить что-то ещё.

Пёс хмыкнул и снова глубоко вздохнул, наконец поворачиваясь к собеседнику.

— Любовь, с которой я всегда смотрел на тебя.

Вспышка молнии резанула по глазам даже через сжатые веки. Новый раскат грома прокатился над крышей с задержкой, уходя дальше вдоль берега.

Ворон открыл глаза.

Пёс стоял перед ним, как стоял всегда, в каждом из воплощений, сколько Ворон помнил. Готовый выполнить любой приказ и повиноваться чужому желанию.

Его желанию.

Ворон сделал шаг вперёд.

Пёс не пошевелился, продолжая молча смотреть ему в глаза.

Ворон не понимал, как тот может говорить что-то о любви в отношении такого...

— Ты выглядишь так, будто сейчас опять ляпнешь что-нибудь про чудовище.
Мыслительный процесс Ворона замер на середине фразы.
— Заткнись, — рефлекторно огрызнулся он, делая ещё один короткий шаг вперёд.

Пёс не шелохнулся, когда ладони Ворона коснулись его лица, обрамляя его белым алебастром. И прежде, чем способность думать вновь вернулась к нему, Ворон притянул мужчину к себе и накрыл чужие губы своими с жадностью, которую до этого он ощущал в себе только в отношении чужой крови, дававшей ему силы.

Спустя мгновение он почувствовал, как губы Пса изогнулись в улыбке, тут же отвечая на поцелуй равноценной жаждой, а горячие руки скользнули между складок покрывала, нащупывая тонкое тело и пряжки ремня.

На вкус Пёс был как море — солёным и горьким. Наверное, он и сам был таким же, учитывая, что вымокли они под одним дождем. И он все ещё помнил вкус его крови и плоти на своем языке, хотя эти воспоминания он старался прогнать как можно дальше и как можно быстрее.

Раскат грома вновь ворвался в их тишину, и Ворон наконец отстранился, прижавшись лбом ко лбу мужчины и слушая, как тот дышит.

— Если твой выбор — уйти, я лишаю тебя этого выбора. — Восстановив дыхание, шепнул Пёс, обнимая Ворона и прижимая к себе, — Я пользуюсь властью, что дало мне знание твоего первого и истинного имени. Оясте, я приказываю тебе остаться.

Ворон не сопротивлялся приказу.
Приказ совпадал с тем, что он выбрал.
И выбор он сделал сам.

Он чувствовал, как внутри него поднимается жар. И дело было не в настойке, подарившей первые искры этого тепла. Дело было совсем не в ней.

(раскрыть сцену; 18+)

В доме у океана засыпали двое.

Океан был спокоен.